|
В воскресные дни жители, приодевшись как могли, впервые за долгие годы выходили на улицу; те, кто постарше, направлялись в костел. Жизнь постепенно входила в новую колею. И часто приходилось видеть, как люди горячо, взволнованно обсуждали свои проблемы, а их было немало, начиная от хлеба насущного и кончая разделом  помещичьих земель. Я поселился на окраине небольшого города, в доме старого польского врача. Вечерами мы подолгу беседовали с ним. Доктор в свое время жил в Петрограде, где родился и я, там и женился. Потом судьба забросила его в Польшу. Жена доктора, маленькая, живая старушка, вся сияла. Она радовалась, что пришел конец оккупации, гордилась своей Родиной, победами Красной Армии.
— Сейчас многие смотрят на меня так, словно впервые видят,— говорила моя землячка.— А некоторые даже поздравляют, благодарят, будто это я их от немцев освободила!
Часто на огонек заглядывали соседи: учитель гимназии, юрист и даже ксендз. Все чинно рассаживались, и начиналась долгая откровенная беседа. Расспрашивали обо всем: о нашем государстве, об обучении в школах и университетах, о медицинском обслуживании.
— Неужели и у нас так будет? — мечтательно говорил учитель.— Ведь сколько приходилось видеть талантливых ребят из семей бедняков! Им бы учиться да учиться. А нужда гнала их в батраки или на фабрику...
Ксендза, конечно, занимали вопросы, относящиеся к религии.
— Я слышал, большевики закрыли все церкви, а вера запрещена. Правда ли это? — спрашивал он.
Приходилось терпеливо разъяснять, что к чему.
Однажды меня срочно вызвали в политотдел армии.
Там уже собрались и другие врачи. Нам было предложено оказывать медицинскую помощь населению освобожденных районов, в частности жителям Седльца.
В переполненной городской больнице раненые и больные, взрослые и дети лежали вместе, нередко без должного ухода и лечения. Их обслуживали два-три врача да несколько сестер-монашек. Кормили плохо.
Большинство раненых были жертвами налетов фашистской авиации. В больнице лежали и дистрофики, только что освобожденные из концентрационных лагерей. Никто из них ни на что не жаловался. Лежали молча, укрывшись с головой одеялами. Было тяжело входить в палаты и видеть скорбные глаза измученных, голодных людей, особенно детей.
| 
