|
— Почему же вы-то, Севастьянов, об этом умолчав ли? — спросил Холмагоров. — Воронина пожалели?
Воронина я не жалел, но 'почему-то был уверен, что воровать он больше не станет.
 — Нет. Просто не хотел, чтобы и эту историю раздували. Это же пятно на весь корабль.— Пятна надо смывать, а не замазывать, — сказал Молокашциков. — Что-то я никак не пойму вас, Севастьянов. Службу несете хорошо, специальность усваиваете быстро, и поступки у вас вроде бы с благородными целями, а потом все шиворот-навыворот выходит. Надо вам, наверное, в самом себе хорошенько разобраться.
На комсомольском бюро меня драили основательно, с наждачком. Кто-то даже сказал, что это я положил пятно на весь корабль. Но в общем-то драили правильно, и я боялся, что мне вынесут строгача, а то и вовсе из комсомола исключат. Но когда дело дошло до голосования, то все единодушно сошлись на том, что мне достаточно поставить на вид. Мнения разделились лишь в формулировке: за что мне ставят этот вид. «Хулиганство» отмели сразу, как слово сугубо гражданское. «Мордобой» отвергли за неблагозвучие. Остановились на «самоуправстве». Что же, пожалуй, оно ближе к истине.
Воронина исключили из комсомола и обратились к командиру с ходатайством о списании его с корабля.
Он сошел на берег, как только корабль ошвартовался у причала. Сошел тихо, ни с кем не попрощавшись. Да и вряд ли кто подал бы ему руку. А я все-таки поднялся на верхнюю палубу поглядеть, как он пойдет по причалу. Он
шел опустив голову. Во мне шевельнулась было жалость, я уже хотел крикнуть ему что-нибудь ободряющее, но тут кто-то произнес:
— Трудно ему будет.
|
