|
Мне повезло, что вместе со мной на соседнем столе бачковал Воронин. «Слиняв» с занятий пораньше, он оказался в очереди у камбуза четвертым и пропустил меня вперед. В посудомойку мы тоже попали одними из первых, и Воронин похвастался:
— Вот видишь, землячок, что значит взаимовыручка!
— Спасибо.
— Ладно, чего там, — отмахнулся Воронин. — Гля-Дншь, и ты меня когда-нибудь выручишь. У меня вот, например, аллергия начинается от этого запаха остатков пи-Щи. Мне даже дома мать не давала мыть посуду.
— Так я один всю помою. Успеть бы только до подъема.
— Успеешь, — заверил Воронин и ушел.
Успеть то успел, по перемешал все миски, ложки и кружки с обоих столов, разбирать по рундукам их пр^ шлось уже в кубрике и я многих разбудил раньше времени. Послышались недовольные голоса, кто-то обозвшг меня «тюхой».
— Ладно вам зубоскалить-то, до подъема всего четыре минуты осталось. А парень первый раз бачкует, вот и не управился вовремя, — успокоил недовольных старшина второй статьи Охрименков.
Но сам старшина, видимо, догадался, почему я не управился. Подозвав Воронина, он что-то сказал ему и погрозил пальцем. А Воронин громко ответил:
— Так это же в целях наискорейшего приобретения практики я оказал Севастьянову такую услугу.
Воронин умел отшучиваться, когда ему делали замечания. А замечаний от старших он получал немало, потому что, как даже я успел заметить, «сачок» был отменный. Он умел как-то незаметно увильнуть от тяжелой работы, свалить ее на плечи других, ухитрялся частенько получать освобождения у корабельного врача, то ли слишком доверявшего, то ли просто уступавшего назойливому пациенту. Чаще всего Воронин жаловался на то, что у него ломит поясницу. Как я уже заметил, он вообще любил жаловаться: то на строгость капитан-лейтенанта Холмагорова, то на придирчивость старшины сигнальщиков Крашенникова, то на неудобства корабельной жизни и даже на погоду. Единственное, на что он, пожалуй, никогда не жаловался, — это на отсутствие аппетита.
|
