|
Фотография была большая, восемнадцать на двадцать четыре, но на переднем плане стояли пионеры, они до половины заслоняли доски с фамилиями погибших, однако памятник матросу был виден весь.
Когда я, вернувшись домой, показал фотографию Ко-пычу, он спросил:
^-А других фамилий не помнишь?
— Нет. Я как увидел фамилию дедушки, то другие уже и не запоминал.
— Жалко! — вздохнул Копыч. — Может, это наша бригада там и полегла. Когда мне ноги-то оторвало, наш эскадренный миноносец затонул, а экипаж ушел воевать на сушу, под Москву. Туда тогда, в сорок первом, в самое критическое время, одиннадцать бригад морской пехоты со всех флотов бросили. Несколько бригад в сорок втором под Сталинградом воевали, а в сорок третьем вполне могли и под Орлом оказаться.
Вот тогда-то и показал мне Константин Прокопьевич боцманскую дудку.
— На всю нашу эскадру только у меня была такая дудка. У всех были никелированные, казенные, а у меня — серебряная, собственная. А досталась она мне в наследство от прежнего боцмана главного старшины Кондратенки, еще до войны. А ему передал еще более ранешный боцман. Может, она уже в пятнадцатые руки переходила, потому что сделана была очень давно. А сделал ее матрос-инвалид по фамилии Колокольпиков. Ему, вот как и мне, тоже обе ноги оторвало, но намного раньше, еще при адмирале Нахимове во время войны с турками. — Тут Копыч прервал рассказ. Должно быть, мысли его ушли куда-то далеко, он машинально вынул из кармана испачканную варом пачку «Беломора», щелкнул по ней пальцем, подхватил выскочившую папиросу, но прикуривать не стал, а все мял и мял ее в пальцах, и табак сыпался на полы бушлата и тележку, вскоре выкрошился весь, но Копыч не заметил этого, а опять машинально начал мять мундштук. Мне показалось, что он совсем забыл обо мне, я уже собрался потихоньку отой^ ти, чтобы не мешать ему, но он вдруг резко тряхнул головой и тем же ровным голосом продолжил: — Дак вот, значит, Колокольникову тоже обе ноги оторвало.
|
