|
Потом, когда мужчина, потопав починенным ботинком и бросив на тележку замусоленный рубль, отошел, сапожник опять поднял голову и, не вынимая изо рта гвоздей, спросил:
— Как тебя жовут?
И то, что гвозди помогли ему произнести вот это «жовут», как произносил ходивший уже в первый класс соседский мальчишка Митька, терявший чуть ли не каждый дечь по зубу, окончательно расположило меня к сапожнику.
— Вова.
.— А меня Конштантином Прокопичем. Однако имя его мне в ту пору выговорить было трудно, и я его сократил:
. — КОДЫЧ. ; ; г ,
— Ну, Копыч дак Копыч, — согласился сапожник. .-* Будем, стало быть, знакомы.
С тех пор так и повелось — Копыч да Копыч, вплоть до того момента, когда о его коротенький, как у младенца, гробик сухо застучали мерзлые комья земли. Но это случилось намного позже, когда я уже учился в девятом классе. Оставшись на его могиле один, я пытался высвистеть на его серебряной дудке мелодию «Интернационала» и вспоминал его живым. И почему-то вспоминались только неизменно торчавшие из его рта гвозди. Первые года два после нашего с ним знакомства мне казалось, что гвозди у него растут прямо изо рта.
Л дудку он мне показал не сразу. Когда я пошел в восьмой класс, Копыч однажды завел со мной такой разговор:
—•- Вот что, Вовша... Ты уже большой, понять можешь... Вот пошел в восьмой класс. А до войны в нашем городишке всего одна семилетка была, я и ту закончить не успел. Ну да ладно, не обо мне речь. Дедушку своего помнишь?
|
