|
— Так меня же еще не было, когда он погиб.
— Ну и что? А знаешь, где он погиб?
— Где-то под Орлом.
— Вот именно «где-то»... — Константин Прокопьевич как-то потемнел лицом, на правом виске у пего нервно запульсировала синяя жилка, но, потеребив усы и пожевав губами, будто отыскивая в них гвозди, он досадливо воскликнул: — Память у людей начисто отшибается!
Тут лицо его вдруг постарело, сморщилось, он что-то сглотнул и опять пожевал губами. По перечеркнувшей его лицо борозде пробежала крупная, с горошину, слеза, он спохватился подобрать ее, но не успел: она уже запуталась в усах. Но Копыч этого не заметил, полагая,
что поймал ее, растер пальцами. Поглядев на подушечки этих пальцев, он как бы извинился:
— Старость, она, брат, — не радость.
— Ну, Копыч...
.— И правда, что это я? — вскинулся Копыч и, проводя ладонью по лицу, другим, более спокойным голосом
предложил:
— Дак вот, слушай... — Однако сразу начать не смог, вынул из кармана испачканную варом смятую пачку «Беломора» и долго не мог вытащить за мундштук папиросу. Потом опять долго чиркал спичками о коробок, но они ломались одна за другой. Наконец прикурил и, сделав две глубокие затяжки, уже спокойно спросил: — Похоронка была?
— Была.
— Там должно быть все указано.
..— Указано. И родители туда писали. Но там поля все перепахали. Пишут, что хлеб сеять надо../ ¦
— Хлеб — это верно, — согласился Копыч и заду* мался. Потом вскинул решительно голову и не согласился: — Однако этого не может быть!
— Чего?
— Да вот чтобы так просто взяли и запахали.
— Почему же не может быть?
Копыч пристально поглядел мне в глаза и еще более
убежденно сказал:
— Потому что нельзя этого! Народ этого не простит
и не допустит!
| 
