|
Тогда я как-то иронически отнесся к наказу отца, да и позже не очень-то задумывался над его словами. Ну вот, скажем, старшина второй статьи Охрименков — мой непосредственный начальник, командир отделения. Хороший человек. Но какой же он мне отец, если всего на два года старше меня?
А капитан-лейтенант Холмагоров? Он мне нравится, но он моложе моего отца лет на восемь, а то и на все десять.
Капитан-лейтенант Васильев, наверное, ровесник Хол-магорову, ну разве что на год или два постарше. А долж-
ности его не позавидуешь. Он, как и командир, практически отвечает за все, дел у него по горло не только в море, айв базе, не знаю даже, когда он и спит. При мне он ни разу не был дома, а ведь у него там жена и ребе* нок. Но в Корабельном уставе записано, что частое оставление корабля старшим помощником командира не совместихчо с должным исполнением им своих ответственных обязанностей.
У жен моряков жизнь тоже не сладкая. Месяцами они ждут возвращения мужей, без них ведут хозяйство, воспитывают детишек. Им даже в кино пойти не с кем. Пожалуй, они больше похожи на вдов. Говорят, не все выдерживают такую жизнь, особенно здесь, на Севере, уезжают в края более теплые под крылышко родителей или вообще уходят к более «домашним» гражданским мужчинам. Но ведь это исключения, а большинство жен моряков остаются верными и не жалуются на свою тяжкую долю. Что заставляет их выдерживать все испытания? Скажем, ту же жену старпома? Наверное, ей особенно обидно, когда другие офицеры нашего же корабля, если он стоит в базе, хотя бы раз в неделю, да приходят домой, а ее муж не может. Или она понимает, что такая уж у него должность?
Интересно, Экономика смогла бы понять это?
Однако что-то частенько стал я вспоминать о ней и примерять ее к флотской жизни. А может, сначала себя примерю? Охрименков вон советует мне поступать в высшее военно-морское училище.
В детстве я мечтал стать сапожником. Когда я сказал об этом Копычу, он сначала удивился, потом подумал и, вынув изо рта гвозди, сказал: «Что же, дело полезное. Никто нынче босиком не ходит, а обувка, она не вечная, снашивается... — Сунул в рот вместо гвоздей «беломори-ыу», однако прикуривать не стал, а, пожевав мундштук, вынул папиросу и бросил ее в банку с резиновыми и кожаными обрезками. — Вот и жизнь снашивается... Только «е не починишь... Курить-то мне, слышь, запретили... А хочется, язви его в душу, это курево! — Помяв в ладони левую сторону груди, пожаловался: — Жать стало, Вбвша. Вот оно какое дело...»
|
