|
Проходит минута, другая, и вот уже опять с левого крыла мостика, предупреждая о накате очередной волны, доносится усиленный динамиками голос главного боцмана:
— Полундра!
И матросы опять хватаются за что попало, втискиваются в переборки, а волна, прокатываясь по палубе, пе-
репутывает тросы и шланги и почти сводит на пет проделанную до этого работу.
'Но труднее всего сейчас старшине второй статьи Охрименкову. К борту танкера надо притиснуться почти вплотную и после того, как подадут стальные проводники й протянут по ним шланги, с ювелирной точностью удерживать расстояние между кораблями. А оно всего лишь метров восемь — десять и как его удержать при таком чертоломе, когда все ходит ходуном и корабль то нависает над палубой танкера, то лезет к нему под обнаженное на волне днище.
Мы подходим к правому борту танкера. Вот уже наш форштевень миновал его корму, теперь начинается самое трудное и опасное. Стоит Охрименкову чуть-чуть ошибиться — и неминуемо столкновение, может быть, даже катастрофа. Старшина впился взглядом в ветровое стекло, ладонь лежит на колесике манипулятора.
— Четверть градуса влево! — не оборачиваясь, спокойно бросает за спину командир, монументом застывший на крыле мостика.
— Есть, четверть градуса влево! — так же спокойно
отвечает старшина.
Я не свожу глаз с его руки, но не замечаю никакого ее движения, лишь по курсовой черте на репитере гирокомпаса определяю, что корабль слегка повернул. Я знаю, что* для этого старшине не пришлось применять больших усилий, но лоб его от напряжения покрывается крупными каплями пота, они стекают вниз, застревают в его белесых бровях и застилают глаза. Я достаю носовой платок и промокаю лоб старшины. Он благодарно кивает, не отрывая взгляда от ветрового стекла.
Форштевень нашего корабля медленно подбирается к носу танкера. Вот он уже подходит к носовому брашпилю, и командир бросает через плечо:
— Меньше пять оборотов!
| 
