|
А за стеклом поста качается полосатый океан, гюйс-шток вычерчивает в небе замысловатые кривые. Волна то и дело окатывает палубу, и впередсмотрящий каждый раз отряхивается, как утка. Мне становится жаль его. Даже если мы и встретим другой корабль или обнаружим нарушителя наших морских границ в этом походе, то первым его заметит не впередсмотрящий. Радиометристы, сигнальщики, акустики прощупывают небо и океан намного дальше, чем можно увидеть простыл! глазом.
Но морскую границу охраняют пограничные корабли. А большой противолодочный корабль предназначен для того, чтобы обнаруживать и уничтожать подводные лодки. Вот бы и нам обнаружить чужую подводную лодку, притаившуюся в глубине наших территориальных вод. Уж я бы сумел расписать Экономике столь счастливый случай!
Словно подслушав мои мысли, командир корабля, вро-Де бы ни к кому не обращаясь, говорит:
— К любому делу можно привыкнуть, хотя и не всякое можно полюбить. Но хорошо исполнять можно любое, если сознаешь его значимость. А в нашем деле главное вовсе не в том, чтобы задержать нарушителя, а в том, чтобы ни один чужой корабль не полез в наши вОДы. Не посмел. И никогда не смог...
Я понимаю, что эти слова предназначаются сейчас главным образом мне. Вроде бы ничего нового в них нет. Это нам не раз повторяли в учебном отряде. Почти те же слова говорил тогда, в госпитале, старший мичман Масленников. Но здесь, в океане, они звучат как-то более весомо.
— Разрешите, я еще постою на руле, товарищ командир? — прошу я. '
— Разрешаю.
Охримеиков уступает мне место. Корабль опять начинает рыскать на курсе, но теперь я действую спокойнее и увереннее и постепенно приспосабливаюсь, картушка компаса тоже успокаивается, курсовая черта лишь слегка подрагивает возле цифры 45. Конечно, лежать на прямом курсе;—не то что проводить корабль через извилистую узкость, а все-таки приятно, что я хоть что-то, да умею.
|
