|
Старший лейтенант Самочадин отпускает меня на обед на пятнадцать минут. Успеваю проглотить его за десять, остальные пять сижу, откинувшись на переборку, вытянув ноги. Чувствую, как по всему телу растекается блаженная истома, и предвкушаю несуматошпость «адмиральского» часа.
Но все оказывается наоборот. Старший лейтенант Самочадин, чтобы в этот святой час не тревожить экипаж излишними звонками и объявлениями распоряжений по Трансляции, использует меня на всю катушку.
— Рассыльный! Отнесите штурману «Извещения мореплавателям».
— Рассыльный! Передайте...
— Рассыльный...
— Рассыльный!
К концу дежурства мне уже кажется, что у меня нет и никогда не было ни фамилии, ни имени, ни прошлого, все поглотило это хлесткое, как выстрел, слово.
Наконец сменяюсь и устало бреду в кубрик с твердым намерением тотчас же завалиться спать, благо после вахты это разрешается. В темпе раздеваюсь, взбираюсь на свою верхнюю койку под трапом, но, как ни стараюсь, долго еще не могу уснуть. Должно быть, переутомился. Невольно прислушиваюсь, как старший матрос Голованов спорит с Василем Гурьяновичем о том, чей город
знаменитее:
— У нас родился Циолковский — основоположник космонавтики, — хвастается Голованов. — А в твоих Ба-рановичах хоть один великий человек родился?
— У нас жинки почему-то рожают только маленьких детей, — сообщает Василь.
Старшина второй статьи Охрименков, укрепив на пиллерсе круглое зеркальце, занимается очередной реконструкцией своих усов. Уже на моей памяти это третий вариант: два прежних продавщицу табачного киоска Верочку почему-то не устроили. Поскольку растительность на верхней губе старшины небогатая, то соорудить компромиссную конструкцию злополучных усов старшине никак не удается.
— Под запорожца вам больше шли, товарищ старшина, — с состраданием говорит Голованов.
— Ну да, я после каждого обеда выдирал из них макароны. И потом, под запорожца их опять сколько времени надо снова отращивать, а ремонт уже заканчивается, опять в море надолго уйдем.
| 
