|
Для крещения вам погодка выдана как по заказу,— говорит он. — Может, только к вечеру разгуляется. Вон перистые облака появляются, а они, как правило, к ветру.
А меня уже и сейчас поташнивает. Особенно когда смотрю на гюйсшток, который вычерчивает то в океане, то в небе замысловатые фигуры. От его чертежей и у меня начинает кружиться голова. Поэтому стараюсь смотреть на руки старшины и картушку гирокомпаса.
— Поворотный буй, прямо по носу, дистанция двенадцать кабельтовых!—докладывает сигнальщик.
— Есть!—отзывается вахтенный офицер.
И тут же из штурманской рубки слышится доклад капитан-лейтенанта Холмагорова:
— Товарищ командир, через пять минут поворот вправо на курс сорок пять.
— Есть! — доносится голос командира корабля. — Ложитесь на курс сорок пять градусов.
Капитан-лейтенант Холмагоров выходит из своей выгородки и смотрит прямо по носу. Вскоре и я вижу, как пляшет на волне оранжевый поплавок буя, возле него пенится вода, и кажется, что это чья-то голова торчит из-под кружевного воротничка. <<
Когда мы поравнялись с буем, Холмагоров докладывает:
— Товарищ командир, время поворота на курс сорок пять.
— Право руля! Курс сорок пять!
Отрепетовав команду, старшина второй статьи Охри-менков перевел ручку манипулятора, и нос корабля плавно покатился вправо. Картушка гирокомпаса завращалась У курсовой черты. Где-то на цифре «39» старшина начал отводить руль, а на цифре «42» одерживать корабль. Курсовая черта остановилась точно на цифре «45».
— На румбе сорок пять!
— Так держать!
Капитан-лейтенант Холмагоров направился было снова в штурманскую выгородку, но вдруг остановился и удивленно спросил:
— А пеленгатор почему не зачехлили?
| 
