|
Однако до пороховых погребов не достало, пробоина была только наполовину ниже ватерлинии, и ее начали заделывать. Однако ход пришлось застопорить, а без хода корабль не мог маневрировать. Гитлеровцы поняли, что  для них это легкая добыча, и вражеские самолеты зароились в небе, как осы. Мы, конечно, отстреливались, чем могли, но ведь одной башни уже не было и спарку зенитную покорежило, отстреливались лишь кормовыми орудиями и пулеметами.
Однако все-таки успели завести на пробоину пластырь и уже дали ход —правда, самый малый, но все-таки ход,— когда вторая бомба угодила в машинное отделение. Вот тут-то меня, значит, и шарахнуло. Сам-то я без памяти очутился и, что было потом, по словам других только и знаю.
А было вот что.
В машинное отделение хлынула вода, ее пытались откачивать, но помпы все оказались поврежденными. Стали откачивать вручную, да где там! Вода быстро прибывала, начала подбираться к котлам. И хотя их погасили, но они были еще очень горячие и вот-вот могли взорваться. О спасении корабля и речи не могло быть, надо было спасать людей, и командир приказал покинуть эсминец.
На уцелевшие барказ и шлюпку погрузили в первую очередь раненых, в том числе, стало быть, и меня. Остальные начали отходить от борта кто на чем: кому спасательный круг достался, кому пробковый матрац или пояс, кто аварийный брус приспособил, а кто и просто вплавь
греб.
А меня, сказывали, перенес на руках в барказ боцма-нец наш матрос Баландин. Нет, не подумай, что пацан какой, а здоровый парень, по третьему году службы. А боцманцами называли тогда всех рядовых матросов боцманской команды.
|
