|
Меня рвет долго и мучительно. Я стою спиной к тем, кто находится в посту, но мне кажется, что все сейчас смотрят только на меня и посмеиваются. Хочется удрать отсюда подальше, забиться куда-нибудь в глухой темный Угол. Но надо возвращаться в пост. Сейчас для меня это как идти на эшафот. Но идти надо. Медленно оборачиваюсь и окидываю взглядом пост. На меня никто не обращает внимания. Или притворяются? Жалеют? А я не люблю жалости, считаю, что жалостью можно только Унизить человека.
.jpg)
Опустив очи долу, выдавливаю из себя:
— Извините, товарищ командир.
Командир корабля непонимающе смотрит на меня. Наконец догадывается:
— Ах, это! Не обращайте внимания. Обычное житейское дело. Я, когда первый раз в море выходил, так еще в гавани траванул. При полном штиле.
Я не верю, думаю, командир просто наговаривает на себя, чтобы меня подбодрить. А он продолжает:
— И потом еще долго привыкал. Уже офицером был, когда неподалеку отсюда дань Нептуну отдал. Да ты помнишь, Василий Петрович, — призвал он в свидетели Хол-магорова.
— И я тогда думал, что концы отдам, — подтвердил Холмагоров. — Знатный в ту пору штормяга трепал нас.
— Я тоже с полгода привыкнуть не мог, — сообщил и Охрименков и, оглянувшись, вынул из кармана воблу, незаметно сунул ее мне: — Вот, пососите, помогает.
Однако его жест все-таки не укрылся от бдительного ока командира корабля.
— Вы только подчиненных угощаете? — спрашивает он у старшины.
— Найдется и для вас. — Охрименков достает еще две рыбины, протягивает их командиру корабля и штурману.
Командир берет рыбу за хвост и долго стучит ею о подошву ботинка. Затем сдирает чешую и впивается в воблу зубами. Эту же операцию повторяет и капитан-лейтенант Холмагоров. Я чистить воблу не решаюсь, отвернувшись, потихоньку отгрызаю ей голову и сосу ее.
— Вот ведь, черти, достают же где-то, — удивляется командир. — В городе не продавали ее лет пять, на корабль не получали месяцев восемь, а все сосут. Где же вы ее, старшина, все-таки достали?
| 
