|
Мы делали все, чтобы облегчить страдания раненых, успокоить их, создать хоть недолгую «мирную передышку». А они торопились. Те, у кого раны едва затянулись, беспрерывно осаждали нас, допытываясь, когда же мы их выпишем. Нетерпеливо подгоняли врачей, обвиняли их в бюрократизме.
Танкист, которому осколок, как ножом, срезал руку у основания плеча, возмущался «беспомощностью медицины»:
— В медсанбате я просил врачей пришить мне руку,— рассказывал он,— а они говорят, что таких операций никто еще не делал. Видали? Не делал! Так вы начните, говорю, тогда и другие будут делать! Ну как я без руки воевать буду?!
Воевать... А сам был еле жив. Он потерял много крови, черты лица заострились, ходить не мог, больше лежал. Мы перелили ему кровь, ввели глюкозу, физиологический раствор.
В один из вечеров я впервые за войну выбрался в театр.
Вдруг во время спектакля администратор вызывает меня, просит к выходу. У подъезда уже стояла машина «скорой помощи». Через несколько минут я был в госпитале. В операционной на столе лежал мой танкист, под ним — лужа крови. Ксения Ивановна из последних сил прижимала кровоточащие сосуды культи; в такой позе она простояла уже около часа.
Оказалось, что гнойный процесс в мягких тканях культи расплавил торчащие закупоренные стволы крупных сосудов, возникло сильное кровотечение. Опоздай сестра на минуту, и раненый мог бы погибнуть.
Я немедленно приступил к перевязке сосудов выше места кровотечения. Операция прошла успешно.
Когда мы выписывали танкиста из госпиталя и передавали ему протез искусственной руки, он сказал:
— Сколько таких калек, как я... Учитесь скорее пришивать оторванные руки. Может, и моя прижилась бы?!
И столько затаенной надежды было в этих солдатских словах, что они крепко запали мне в душу. Вероятно, именно этот случай с танкистом стал отправной точкой в моей научной деятельности, когда в 60-х годах я с увлечением занялся проблемами пересадки органов и спустя некоторое время возглавил научно-исследовательскую лабораторию Академии медицинских наук по пересадке органов и тканей.
|